Бывает в жизни человека
Один неповторимый миг:
Кто б ни был он — старик, калека — Как бы свой собственный двойник, Нечеловечески прекрасен.
Тогда стоит он; небеса
Над ним разверсты; воздух ясен,
Уж наплывают чудеса.
Таким тогда он будет снова,
Когда воскреснувшую плоть
Решит во славу Бога-Слова
К небытию призвать Господь...
Н. Гумилев. «Канцона»
Примечательно, что первая по времени исполнения датированная работа Степана Эрьзи, представленная в собрании МРМИИ, — его автопортрет. Проблема авторской саморепрезентации чрезвычайно важна в его творчестве, потому немалое место в нем занимает этот жанр, сочетающий исповедальное начало с художественной объективацией самого себя и своей биографии. Художник обратился к нему уже в начале самостоятельного творческого пути. В дальнейшем на протяжении всей своей жизни он создавал автопортреты в разных видах искусства (графика, живопись, скульптура), в разных материалах (гипс, бронза, мрамор, дерево).
Жанр автопортрета — один из самых распространенных и в то же время сложных в изобразительном искусстве. С одной стороны, нет более податливой, терпеливой, доступной для автора модели, с другой — нет человека, более сомневающегося в своих достоинствах, чем изображающий себя художник. В русской скульптуре (в отличие от живописи) этот жанр не имел богатой традиции. Широкое обращение к нему началось с приходом ХХ в., и Эрьзя — один из мастеров, стоящих у истоков развития жанра автопортрета в отечественной пластике.
Варианты названия работы — «Христос», «Христос перед Пилатом». Прием метафорического решения образа художника, своеобразной самоидентификации с Христом известен в русском изобразительном искусстве. Среди наиболее ярких примеров — полотно И. Н. Крамского «Христос в пустыне». Живописец признавался в одном из писем: «Итак, это не Христос. То есть, я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей» [34, с. 160].
В молодости Эрьзя был похож на канонические изображения Христа, что отмечали многие знавшие его люди. «Я так отчетливо представляю Вас с Вашим лицом доброго, улыбающегося Христа, в Вашей честной мужицкой рубашке, с развевающимися по ветру волосами... Эти волосы, которые заставляли оборачиваться и с удивлением смотреть Вам вслед толпы зевак, понимающих только чинное однообразие человеческих причесок!», — писал ему Уго Неббья [цит. по: 70, с. 84]. Эрьзе, несомненно, нравилось обыгрывать это сходство. Однако мифологизация собственного образа, отождествление его с образом Христа основаны у него далеко не только на внешнем сходстве, но прежде всего на соображениях принципиальных, отражающих представление о себе как о художнике, о своем предназначении в мире.
В. С. Дворецкая неверно определяет вид скульптуры как голову [65, с. 193]. На самом деле скульптор изображает себя в оплечном бюсте — с чуть склоненной на грудь головой, с длинными волосами, обрамляющими лицо в виде своеобразного капюшона. Характерные индивидуальные черты лица — высокий лоб, глубоко посаженные глаза, широкие скулы, благородный, тонкий, с изящной горбинкой нос — изображаются не достоверно-реалистически, но подчиняются образной заданности автопортрета — отождествлению Художника с Христом.
Пластический язык произведения выразителен и динамически свободен, он хранит следы прикосновения рук скульптора, что создает впечатление особой одухотворенности. Заглаженность лба и волос переходит в вибрирующую поверхность лица. Скользящая по нему светотень оживляет образ: чуть растягиваются губы, щурятся глаза, приподнимаются брови. Автор-модель словно пытается снять некую маску перед зрителем. В то же время он не хочет впускать в свой внутренний мир каждого — случайного, постороннего, он жаждет подлинного понимания и высокого сочувствия.
Способность к воссозданию сложной мимической неповторимости лица, тонко прочувствованные душевные движения, словно рождающиеся на глазах зрителя, форма, лишенная замкнутости, сливающаяся с воздушным пространством, композиционная мимолетность, подвижная, живописная пластика — все это свидетельствует о связи произведения с изобразительной традицией импрессионизма. В то же время общая концепция образа тождественна содержательным нормативам символистской эстетики с ее культом Художника, с тяготением к вневременным — мифологическим, библейским, евангельским — сюжетам.